Самсон Георгий

В каком-то смысле это настолько не случайный ремикс, что по нему можно делать и некоторые выводы про песенки Вовы вообще. Как и другие его песни, эту можно «читать», пользуясь некоторым дополнительным методом, а именно фрейдистским. Понятное дело, такое происходит только тогда, когда ты вынужден защищаться от текста и, главное, в данном случае - это заведомо созданная автором ловушка.

Здесь, как и до этого (думаю, и после этого), не автор пишет текст, но текст пишет автором. Если угодно, текст пользует автора (при желании можно подставить любой глагол, связанный с агрессией и перверзивным текстом).

Главные атрибуты лирического героя, заявленные текстом – это пьянство и разврат. Тема для рок-н-ролла не новая, мягко говоря (для полного джентльменского набора не хватает еще наркотиков). Наиболее близкий аналог в русском роке – это большая часть песен группы «Ленинград».

Есть даже более точный протагонист – песенка «Алкоголик» (предлагаю сразу ее послушать – это зрелище гораздо более интересное, нежели предмет нашего сегодняшнего анализа: http://www.mediafire.com/?9x3mjtbvziq).

Я люблю пиво, я люблю водку
Я люблю баб и жирную селёдку
Я не люблю твоих печёных булок
Я алкоголик – ё*аный придурок

Алкоголик и придурок

 Я не люблю ни молоко ни мёд
Я не люблю, когда приёмник так орёт
Я не люблю твоих печёных булок
Я алкоголик – ё*аный придурок

Шнуровский образ гораздо более прост и лаконичен. Главное, в чем он отличается от пахолюковского – своей природностью. Он совершенно точно соответствует автору. Собственно, своей нелитературностью он и привлекает: это просто набор ругательств, которыми нетрезвый «придурок» награждает свою незадачливую жену. Будучи помещенными в песенный контекст, ругательства приобретают какую-то магическую притягательность и своеобразный поэтизм.

Автор текста про «маму и папу», в отличие от Шнурова, не размывает границу между автором и литературным героем, но, наоборот, тщательно мостырит этот заборчик, делает его по возможности высоким и непроницаемым. В своей реальной жизни Володя Пахолюк – прямая противоположность своему лирическому герою: он довольно заурядный глянцевый журналист, добрый семьянин, даже поклонник мещанских ценностей. Все преображается, когда он оказывается на сцене: Пахолюк, вовсе не ругающийся матом, так и сыплет острыми выражениями, восхищает поклонников своей смелостью и особым чувством юмора (для этого чувства безъязыкие вечные подростки с удовольствием употребляют ничего не значащую «прикольность»); в общем, главное – исходя из песен, фронтмен «Хамерманов» - это максимально асоциальный типчик.

Песенка Пахолюка, несмотря на обилие обсценной лексики, предельно литературна. Поскольку, по мнению автора, любой лирический текст пишется исходя из координат, заданных Фрейдом (эту оригинальную мысль Пахолюк неоднократно высказывал в своих тщательно продуманных интервью), то ради «последней правды» «остается одно» – максимально оголить прием. Здесь кроется ловушка: приемом в случае «Хамерманов» является вовсе не эдипальность. Скажем иначе: эдипальность только тогда структурирует текст, когда она скрывается в нем. Когда же она заявляется явной причиной текста, то, уж конечно, речь не совсем о ней.

С действительными родителями Володи у него (особенно с мамой-иеговисткой) отношения складываются непросто. Однако, понятное дело, представить их обоих в виде половых органов – дело весьма ответственное, и в реальной Вовиной жизни мало представимое. Причем, если на долю «мамы» достался обычный для пролетарской языковой ситуации орган деторождения, то «папе» отказано даже в нем – хватит причиняющего его работу напитка («стакана портвейна»).

Собственно, появление героя на свет (на очень неприродный и сплошь декоративный свет) декларируется банальной забывчивостью родителями противозачаточного средства – этим шокирующим образом автор «забрасывает» своего альтер-эго в самую «беспросветность» его бытия. Если не вестись на шокирующую стилистику, речь идет о вполне простых и даже заурядных вещах: фраза «ответить навряд ли смогу/ Кого из родителей больше/ Папу чи маму люблю» - эта фраза не только иронична (в том смысле, что такая любовь невозможна), но и иконична – т.е. просто отражает семейную реальность автора.

Исходя из случайности своего рождения, родители и получают такие замечательные прозвища. Кстати говоря, в первоисточнике, у Цоя, прародителями вообще непонятно кого (там ведь язык был сплошь идиоматический, пословичный) – скорей всего, какого-нибудь «бунта» героя или вообще некоторой «революции» - были абстрактные ценности: «анархия» плюс тот же, да не тот «стакан портвейна».

Дальнейшие небогатые похождения лирического героя состоят, кроме «бухания» и «е*ли» (прошу постоянно учитывать абсолютно литературную природу этих операций: автор совершенно не знаком, например, с первым понятием – во всяком случае, многие годы, что я его знал, он слишком ценил свое тело, чтобы разрушать его алкоголем; про второй фактор ничего не знаю и знать не хочу), - 1) в подготовке покушения на него со стороны неких «феминисток», которые даже хотят его «оскопить» и «закодировать», т.е. лишить главных признаков бытия; и наконец, 2) в пресыщении героя от этих двух основных бытийных констант и естественном желании смерти.

Еще раз вспомним песенку Шнурова: там действия вообще нет. Весь текст состоит из набора случайно подвернувшихся разговорных фраз. Герой не собирается ни заканчивать свой «загул», ни, тем более, всю свою жизнь.

Пахолюк, если верить песне, «задумывается» именно об этом. В связи с этим возникает вопрос: есть ли такая песня продукт отчаяния? Герой в конце концов уже не в состоянии делать своих два главных дела и просит смерти. Как мне сдается, ни о каком отчаянии тут речи быть не может. Подлинное отчаяние говорит на другом языке. В числе прочих – на языке героя Шнурова, который не говорит вообще ни слова о своих экзистенциальных переживаниях. Просто один статус полностью опустившегося человека уже может подразумевать близость к весьма определенному бытийному опыту. Это, в общем, со Шнуровым и происходит.

С Пахолюком происходит равно противоположная ситуация. Этот сытый и хорошо приспособляемый человек просто не знаком с экзистенциалами Шнурова, да и будет сторониться их. Разыгрывать их на сцене – это другой разговор, но где же это видано, чтобы лирический герой был тождествен автору? В этой связи возникает еще один вопрос: о чем на самом деле песня? Если убрать меркантильный мотив удовлетворения потребностей весьма немалой в количественном смысле публики, то остаются некоторые причины, о которых не скажет ни песня, ни ее автор.

Говоря о фобиях Пахолюка, надо говорить, уж конечно, не об эдипальности: какие-то проблемы с сектанткой мамой – его далекое прошлое, Вова давно живет с ней в разных городах. Да, еще он ее любит – любит и не знает, как ее любить. Но это была бы тема для автора, который пишет собой и про себя. Для такого гламурного и сценического персонажа, как руководитель «Хамерманов, которые зныщуют (уничтожают) какие-то вирусы», это не тема. Гораздо более реальный страх, который двигает Пахолюком – это его собственное будущее. Именно о нем песня. И такое публичное втаптывание и самоопускание героя делается автором только ради одной цели. Цели вполне языческой, ритуальной и, возможно, эффективной.

Жанр песни – это самопроклятие: наведение на себя самых страшных бед, с последующим разыгрыванием этих бед на сцене. В конце концов, беды должны покинуть хитреца, который сразу же ловит за хвост удачу. В общем-то, так на самом деле и происходит: конченый идиот и придурок в песнях, Пахолюк делает весьма успешную карьеру в глянцевой журналистике, копит деньги на квартиру в Киеве (несомненно, когда-нибудь ее купит). Самое время связать эти два фактора в одну связь: карьера обеспечивается кокетничаньем с бедой и ужасом. Насколько это самостоятельный выбор автора песни - судить невозможно. Просто потому, что выбор он делал, выбирая сам жанр такого "прикольного" творчества: все дальнейшие выборы пошли уже "сами собой", "по закону жанра". Последний итог такого выбора - языческое жертвование удачей - тоже бессознателен. И будет безусловно отрицаем автором. Но от этого, к сожалению, не станет менее реален для него самого, да и для остальных.

Про карьеру я говорить ничего больше не буду – и пожелаю Володе ее достигнуть. Песни его - как некоторый результат пребывания Вовы с нами - честно говоря, особой радости мне не доставляют. И вот знаете, чего мне не хватает во всем этом деле?  Не хватает мне в этом всем раскладе боли. Настоящей боли Пахолюка. Которая есть, я знаю. И сердце доброе его тоже есть. Сердце, явно не дружащее с дуркующей головой.